А вы не задумывались как много врет простой обыватель, а крупный политик?

Многие уже за пять лет до конца подозревали чем кончится это вранье. Лишь мало кто представлял каким окончание этого периода будет внезапным. Конец можно было предотвратить, но, к сожалению, люди были заняты другим. Человечество погрязло в погоне за деньгами, в то время мы совсем позабыли о том, что такое Правда. И вот то, чего боялись, но ожидали, свершилось.

Рядящиеся в личины бизнесменов и им подобных в одно мгновение стали самими страшными животными планеты, еще раз показывая истиное, клыкастое людское лицо.

Но прошло уже много лет с того момента, сменилось два поколения. Жизнь человека не то, чтобы пришла в норму, но стала спокойнее, это вы можете и сами заметить. Именно в этом наша главная заслуга.

Постепенно выжившие сплотились и жили на отшибе некогда великолепного мегаполиса, ядерной бурей превращенного в руины.

Но и тут человечество начинает разделяться. В тот день когда погиб последний правитель Объединенных Земель случился раскол. Гром грянул снова, но на этот раз не в виде сыплющихся словно дождь бомб, а в форме пуль и кусков шрапнели.

В ходе междуусобной борьбы люди почти истребили друг - друга. Резня продолжалась две недели, пока выжившие в бою не решили устроить перемирие. Ах, как легко разжечь конфликт, но остановить его почти невозможно пока жива одна из сторон. Но что - то я отвлекся.

Та часть, что взбунтовалась против сил Объединенных Земель являлась почти религиозной сектой и их богом был Правитель Владимир, они изъявили желание забрать его останки и получив их они ушли на север, искать легендарные Москву и Петербург.

Оставшихся было мало, они были дезорганизованы и деморализованы, но время шло и на седьмой год своего существования эта группа снова стала силой в пустошах. Через некоторый промежуток времени их количество увеличилось в сотни раз, вскоре руины города перестали вмещать всех и люди снова разделились.

Человек снова шел вперед, ведь он по другому не может, толпы искателей направились в различных направлениях оставляя позади руины.

В то - же время зародился наш орден. Мы, те кто называет себя Грядущим Днем, обязались защищать оставшихся и оберегать человечество в целом. Денно и Нощно мы несем караул на границах пустошей и города, находясь между ними.

Мы никогда не принадлежали к тем, кто был в городе изначально и пришли в свое время с востока, нас ведет благородный человек, он не раз спасал нас своим гениальным предчувствием. Его зовут Яков и он указал нам путь, цель и способы их достигать, восхвалим же его!

Престарелый мужчина грузно опустился на стул стоящий рядом с трибуной, вытер пот с раскрасневшегося лосянщигося лица и и лучезарно улыбнулся своей публике.

Зал собраний был переполнен. Слово о Грядущем Дне со временем достигало почти всех уголков пустошей, почти каждый день в организацию приходили такие юные неофиты, как те, перед которыми выступал достопочтенный отец Калеб.

- У вас есть ко мне вопросы? - Спросил немного отдохнувший от своей речи лектор, он увидел лишь одну протянутую руку и огорчился. Ведь в том и весь смысл всей этой пустой болтовни был чтобы вызвать реакцию, Калеб даже закончил повествование так, чтобы тут - же вставал вопрос в чем конкретно цели заключаются. Наконец встав он указал на тянущего руку. - Вот вы молодой человек. Наверное хотите узнать наше предназначение во всем этом?

Юноша немного озадаченно кивнул, не ожидая такой проницательности от старика.

- Все просто, дети мои. Наша цель - мир, она наш приоритет. Вторая цель - вернуть цивилизацию к тому моменту когда она была активнее всего, но чтобы эта самая цивилизация не совершала больше таких ошибок. Мы вернем жизнь в ту стезю, которую в свое время упустили. Защищая людей друг от друга мы не даем им скатиться в новую пучину войны, этого бессмысленного кровопролития, часто приходиться использовать силу вместо слов, но мы не желаем вставать на путь насилия, нас к этому принуждают. Наше вмешательство делает нас ничем не лучше тех, кто борется за какие - то глупые материальные ценности. Предупреждая ваши вопросы могу сразу сказать, что нас не интересует ваш цвет кожи, пол и различные генетические отклонения, мы не любим сегрегацию людей по классам. У нас практически равноправие, а в военном совете учавствует каждый кто пожелает, двери наших чертогов открыты для всех! - Старик снова сел и подумал, что в конце он пожалуй переборщил. Разумеется есть система рангов, но не такая жесткая как в других подобных сектах.

Тут вновь поднял руку тот неофит, который недавно хотел спросить про цели и перспективы, Калеб благосклонно кивнул головой давая ему ответить.

- Не все то что вы говорите правда! Часто в ваших словах звучала откровенная ложь...

- Выведите его! - Рявкнул старец таким голосом, что задрожали уцелевшие стекла в окнах.

От стены отделилось двое охранников, которые до этого буквально с ней сливались, они схватили мужчину и вытащили его за дверь, он пытался сопротивляться и напоследок закричал: "Вы еще ответите за свои злодеяния!".

Внезапно в зал вошел высокий мужчина лет пятидесяти, его коротко стриженные волосы цвета дуба уже начали седеть, лицо прикрывала короткая щетина, перерастающая в бороду, серые глаза сверкали в полумраке помещения.

- Неофиты, вот так выглядит наш враг! - Сказал он взайдя на трибуны. - Лазутчик из Армии Освобождения, которые состоят из тех, кто унес тело Правителя Владимира и тех кто к ним примкнул. Они пытаются сбить вас с истинного пути...

В это время сидящий в зале Антон Чвиркашвили под полой свободного плаща готовил взрывное устройство. Он не мог поверить как ему повезло - среди начальства сегодня был сам Яков, предводитель этих " свиней ", если ему удасться уничтожить его и уйти живым - он наверняка станет генералом.

- Теперь можете расходиться, будущие братья, вам покажут где разместиться, еще неделю вас покормят этими лекциями - Тут Яков скорчил лицо, показывая, что сам прошел через это и понимает как это скучно. - И вы приступите к интенсивному обучению.

Между тем настоящий лазутчик закончил активацию бомбы и положил ее под скамью рядом с проходом мимо которого наверняка пройдут шишки из Грядущего Дня. Затем вместе со всеми он направился на выход. И возможно его план - бы сработал, ведь все шло так удачно - например этот дурной мальчишка отвлека внимание охраны и сейчас отвечает за то, что совершит Антон. Но планы редко совпадают с действительностью, Яков и Калеб вышли через заднюю дверь, а рядом с бомбой стояли четверо новичков, обсуждающих полуторачасовую лекцию, преподнесенную им лектором и командиром.

Чвиркашвили устремился к выходу, стараясь не обращать на себя внимания, бомбу дезактивировать он бы уже не успел, придется лишиться ее и возможно утащить на свет хоть кого - нибудь.

За миг до того как взрывное устройство сработало вернулся рассерженный Калеб, за ним следовал такой - же красный от ярости Яков, они едва успели дойти до трибуны как раздался взрыв. Осколки разлетелись во все стороны вспарывая плоть неофитов, Калеб нырнул под дубовую трибуну, а неуспевший сообразить Яков получил два осколка. Он почувствовал ужасную боль когда один из них впился куда - то в живот, распарывая его и выпуская наружу сизые внутренности, второй осколок прошелся по касательной и разорвал кожу на лбу, оставив рваную рану за собой.

Оглушенный взрывом, той бешенной энергией в мгновение вырвавшейся из какого - то маленького свертка, Антон свернул за угол и понесся в казармы, изображать спящего, он еще не знал эффекта устроенного им взрыва.

Фроська только ушами повела, фыркнула, да и пошла дальше обдирать сочный клевер, все ближе и ближе подходя к черной границе леса.

Ивашка подскочил к Фроське и от души хлестнул хворостиной по покатым бокам. Фроська обиженно уставил на Ивашку огромными глазищами, хлопнула ресницами и протяжно замычала.

- Пошла! – Ивашка угрожающе замахнулся, Фроська примолкла, понуро опустила рогатую голову. Ивашка добавил тише. – Иди уже…

И Фроська пошла - пошла послушно, мерно покачивая округлыми боками и гулко позвякивая мятым латунным колокольчиком на шее.

Остальные коровы послушно паслись на середине широкой поляны, лишь изредка приподнимая голову и прядая ушами, - уж больно им местная трава нравилась. Это вам не истоптанные ростки, да вислые лопухи, что на общем пастбище – внизу, у деревни. Нет, когда Ивашка пас, он всегда уводил стадо подальше, да повыше – на самую макушку холма. Ее хорошо было видно из деревни: тенистая густая зелень леса взбегала на пригорок со всех сторон и только макушка светилась круглой проплешиной поляны. Вот сюда то и гнал Ивашка стадо, дело-то оно конечно не простое, хлопотное: через лес гнать, да потом еще и на поляне следить, как бы какая буренка в чащобу не ушла, не потерялась. Внизу, у деревни просто: вышел, лег у ручья под старым дубом да и дави храпака на всю камаринскую – все одно коровы никуда не уйдут. А и уходить то куда? Сзади деревня, спереди часовенка, а лес то – он вона где: за ручьем, за часовней, да за пашней – не уйдет корова.

Вот деревенская пацанва потому и любила пастушничать. А чего? С утра скотинку выгнал в поле, день почитай весь свободен, а вечером к деревне стадо отогнал, а там хозяева их уже по дворам и разберут. Да к тому же еще тем, кто пастухом шел дед Митяй хлыст длиннющий давал, с телячьей кожи, а на конце узелки понавязаны – это чтоб больнее хлестал. Ох и любили же пастушата щелкать им по делу, да и без дела тоже хватало…

А вот Ивашка хлыста не любил. Нет, он его брал с собой конечно, но в ход не пускал – уж больно жалостливо коровки мычали и смотрят потом с укором, а в глазах, таких больших и грустных, слезы. Вот, все как-то больше хворостиной и погонял.

За то и уважали Ивашку как пастуха, что не хлестал почем зря, за скотиной присматривал опять же, да и молоко послаще было после такой то травы.

Ивашка отогнал Фроську к стаду и вернулся к разложенному на рушнике обеду: половина каравая – вкусного, запашистого – мать пекла, кувшинчик молока, и пара зеленых, с подрумяненными боками, яблок. Взял яблоко, подкинул на ладони – кислое небось еще, не дозрело, зато бодрит.

Ивашка только собрался откусить кусок от яблока, как грянул гром и вспышка белой молнии опалила глаза. Коровы отчаянно замычали и бросились врассыпную. Ивашка схватил хлыст и, грозно щелкая им для острастки, забегал по полю, отгоняя коров от леса.

Яркая вспышка молнии одновременно с раскатом грома и сразу, следом за ними, хлещущие струи дождя. Ивашка вскинул голову: черная, лохматая туша тучи зависла прямо над поляной. И откуда только взялась? Только что небо чистое было, и на тебе – прямо стелется над пригорком, за верхушки елей цепляется.

Трескучий раскат грома и ломаная линия молнии расколола разлапистую верхушку старой ели, от грома зазвенело в ушах, коровы аж к земле припали, да что там – Ивашка и тот в траву бухнулся. Только непокорная Фроська на ногах и устояла, и задала стрекача к темному провалу лесной дороги.

- Стой, дура рогатая! – Ивашка вскочил и припустился следом. Над головой затрещало и Ивашка на секунду ослеп, а когда белая мгла в глазах рассеялась, то увидел огромные глазища несущейся прямо на него Фроськи, а позади нее ярко пылал высокий тополь прям при входе на дорогу. Ивашка еле успел отпрыгнуть в сторону от обезумевшей коровы, да и всыпал ей по заднице рукой. – Стой, дурья твоя башка! Стой, кому говорят!

Фроська остановилась: ее мокрые, блестящие в струях дождя бока бешено вздымались от частого дыхания. Ивашка обхватил ее большую шею руками и зашептал в ухо:

- Тихо, Фросенька, тихо буреночка. Все хорошо будет. Дай Бог не зашибет нас молнией то, дай да Бог… - а сам тихонько зашагал к стаду, Фрося послушно пошла рядом. Ивашка все шептал ей и шептал, чтобы Фроська снова не рванула, да и чтобы самому не так страшно было.

Мало-помалу гроза стихла, и только обгоревший тополь у дороги да страх в распахнутых глазах буренок напоминал о буйстве грозы.

Ивашка отпустил шею Фроськи, руки предательски дрожали – так близко грозу он видел впервые и яростные удары молний, раз за разом бьющие по верхушкам самых могучих, самых высоких деревьев вокруг поляны, напугали его, да и коров тоже, а от громовых раскатов до сих пор звенело в ушах. Ивашка на нетвердых ногах дошел до насквозь промокшего рушника с так и не тронутым обедом.

Взял кувшин – не молоко, а дождевая вода чуть-чуть белесая. Хлеб тоже – весь размяк, как каша. Ивашка с сожалением вздохнул, сзади протяжно замычала Фроська, видать следом за ним шла.

- На, жуй. – он протянул ей размякший хлеб, Фроськин слюнявый язык мягко коснулся ладони и в руке ничего не осталось, даже крошки налипшей. – Ешь, скотинка, ешь, хорошая.

* * *

Стадо в деревню Ивашка пригнал когда уже начало смеркаться и легкая прохлада заставляла зябко ежиться. Тут же налетело шумное бабье, громко понеслись крики: «Манька», «Пелагея», «Фроська» - коровы послушно расходились по хозяевам, а кто артачился, тех подгоняли короткими хлесткими ударами прутьев.

Среди всеобщего движения только старый дед Кутояров, посиживал себе на вросшей в землю лавке и, лукаво щурясь, поглядывал за бабами, то и дело одергивая картуз за козырек. Кутояров – известный охальник, недели не проходило, чтобы ему какая из баб затрещину не отвесила, или того хуже – мужья приходили порядки наводить. Били конечно, но не сильно, а так – для науки, да не надолго той науки хватало… Вот и сейчас, сидел он и смотрел, лукаво так смотрел и глаза масляные, как у пьяного.

Ивашка уселся рядом с Кутояровым на рассохшуюся лавку.

- Чего, дед, опять заглядываешься?

- Ну а чеб и нет? В моих летах будешь – поймешь, а пока тебе рано еще этакое знать.

- Рано, как же ш, Марьяшка знаешь как с Петро кричит! Там не захочешь – все узнаешь.

- Марьяшка. – Кутояров тяжело вздохнул. – А я ж ее еще совсе дитем помню. Глазенки горят, ресницы, что у коров твоих – стоит в платке мамкином, моргает… А теперь – такая бабища вымахала! Любо дорого поглядеть, да и ухватиться есть за что. Я тебе вот чего скажу – повезло Петру: сам мужичонка – тьфу, сморчок – не мужик, а такую девку отхватил – повезло ему, так и есть повезло…

- Дед. – перебил его Ивашка, пока тот не вошел в раж. – Я ж сегодня такого страху натерпелся! Расскажу – не поверишь!

- Чего ж? – Кутояров заметно оживился. – В лесу что ль чего случилось?

- Не, в лесу то чего может быть? Грозу сегодня слыхал?

- А то! – дед сплюнул. – Громыхало, аж в ушах звон! Да только все одно мало - дождя хорошего надо, а то вон - сохнет все.

- Ага. – Ивашка кивнул. – Надо дождя. Дед, ты слушай меня то. Вот у тебя тута в ушах звон стоял, а у меня, там, - он ткнул пальцем на плешь холма, - молнии знаешь как! Так и шпыняли, то в тополь, то в елку и ведь прям над полем громыхало! Коровы аж попадали!

Кутояров кивнул.

- И ведь я наверх то смотрю и там из самой тучи, с середки самой считай, как бахнет да все в сторону и в лес! А я смотрю и думаю – лишь бы вниз не стрельнуло, лишь бы не по нам! Страх знаешь какой!

- Ну так знамо дело, что в тебя не бахнуло. – Кутояров усмехнулся. – Ты кто? – кургузый палец ткнул в тощую Ивашкину грудь. – Дите ты, чадо безгрешное. Вот был бы там Михей, или барин наш, вот тогда б прям вниз и бахнуло, потому как есть за что, потому как грехи великие на душе лежат.

- Не, дед, вот я не так разумею.

- А как же? – Кутояров упер руки в острые коленки. – И как же ты, чадо младое, разумеешь?

- Дед, ты вот только слушай. Знаешь, что я там видел? Молния она ж не бестолково била: нет чтобы куда попало, или там для устрашения, как батюшка говорит – нет! Как метилась! Как бахнет, так не абы как, а в самое высокое дерево – прямиком в верхушку.

Кутояров наморщил свои кустистые брови. Не такого он оборота ожидал: думал дите ему сейчас про Бога говорить будет, про грехи, а может и про барина – кто ж знает душу детскую? А тут непонятно про что – про деревья, да про верхушки.

- И вот насмотрелся я, поначалу от страха рот раззявил, а потом смотрю - все ж правильно! Верхушку повыше заприметишь и так и есть – молния в нее!

- И что? – Кутояров явно не понимал, к чему клонит Ивашка.

- А то! – радостно воскликнул Ивашка. – Молния она не куда надо бьет, а где до неба ближе! А все почему?

- Почему? – машинально спросил Кутояров.

- А потому как молния не от Бога, а от природы и у нее свои законы – вот почему!

- Мал ты еще, чтобы в таких вещах понимать. Ты только батьке не сболтни – выпорет.

- Ну, дед, ты пойми! Я ж сам видел! Вот этими самыми глазами и видел! – Ивашка даже с лавки соскочил.

- Чего со страху только не покажется, а ты вона – брехать сразу удумал. От бога гроза – длань то карающая, понимать же ш надо!

- Дед! – обиженно выкрикнул Ивашка, набрал воздуха, но промолчал, только рукой махнул, и бросил уходя. – Чеб понимал, охальник старый!

- Иди, иди, щенок! – не остался в долгу Кутояров.

Дома, за ужином, Ивашка не удержался и все ж рассказал все то, что видел там – на поляне.

- Постыдился бы родителям то врать. – пробасил отец и перекрестился, глядя на икону. – Это что ж, Дмитрия в прошлый укос убило, потому как его макушка самая верхняя вышла? Да не бреши!

- Но!

- Убило его, потому как вороватый был, все глазами шнырял – где бы чем поживиться, прости Господи его душу грешную. А вон кузнецов сын, как его… Вот он то – каланча пожарная и ничего, живой ходит, потому как богобоязненный он человек и живет верно, по закону Божию, посты опять же блюдет.

- Папка! – Ивашка в сердцах стукнул кулаком о стол – резная ложка отлетела в сторону. – Видел я! Христом Господом клянусь - видел!

- Ой, Ванятка, не хотел я тебя пороть, да Господь видит – надо. Мать, иди на двор пока, незачем тебе смотреть.

Мать послушно подхватила шаль и скоро выскользнула в сени. Отец тяжело поднялся, выдрал пару прутьев из метлы, окунул их в широкую бадью.

- Нагишайся, Ванятка. – он навис над дрожащим сыном как скала. – Сымай портки, кому сказал!

- Батя, ну я же видел, видел я – чем хочешь клянусь… - губы его дрожали, в глазах стояли слезы.

* * *

- Ты прости за вчера. – неуклюже сказал отец. – Сам виноват, довел.

Ивашка, проглотив подступивший к горлу ком, резко отвернулся.

- Ну как знаешь, Ванятка, как знаешь…

Ивашка знал, почему отец просит прощения за вчерашнее – в церковь же сейчас идти, на заутреню, а то, что выпорол – не грех конечно, но душу гнетет, а не хорошо, когда в церкви да на душе тяжко.

Мать уже собралась: в чистое оделась – в нарядное, из под подола платья острые носы ладных лаковых сапожек выглядывают – отец в прошлом годе на ярмарке выиграл, с жирного столба сорвал. Ох и радовалась мать тогда, да боялась – вдруг не в пору придутся?

- Ванятка. – мать погладила его по голове. – Чего столбом стоишь? Собирался бы что ли, не в рубище же этом в церкву пойдешь.

- И пойду! – зло огрызнулся Ивашка и быстро выбежал на улицу.

Народ к часовне подходил неспешно, чинно. Кто постарше, те одеты поскромнее, но ликом поблагочестивей будут: старики бороды окладистые начесали, чтобы лежали чинно, да красиво, старухи же взором суровым берут. Те, кто помоложе, одеты нарядно: платки яркие, цветастые, у мужиков калоши поверх сапог – потому как блестят красиво. Ну а детвора – детвора как пришибленная. Вышагивают четко, никуда не сворачивают, слова не говорят, не играются опять же. А как тут побегаешь да поиграешь, коли на тебе вещи все новехонькие да красивые – жалко вещи то…

Ивашка шел к часовне, понурив голову. Злость брала не за то, что отец выпорол вчера, всякое в жизни бывает – дело привычное, а за то, что не поверили ему. Хотелось закричать: «Вот она правда где! Не Божьей руки это дело!» - только зачем, не поверит же никто…

У часовни уже собралась почти вся деревня. Батюшка, молодой еще, тощий как жердь, ходил промеж людей, участливо спрашивал, осенял крестным знамением – хороший батюшка, душевный.

- Что, сын мой, голову повесил? – батюшка учтиво склонился, заглянул Ивашке в глаза. – Печаль душу твою гложет, али грех какой хранишь? – он говорил легко, словно нараспев. Ивашка сурово сдвинул брови и спросил:

- Батюшка Иоанн, что есть гроза?

- Гроза есть длань Господня, ниспосланная для вразумления душ людских и кары грешников, коих земля носить боле не сильна. – он на миг поднял глаза, вспоминая, и продолжил. – «На третий день, при наступлении утра, были громы и молнии, и густое облако над горою, и трубный звук весьма сильный; и вострепетал весь народ, бывший в стане» - вот что глаголет ветхий завет, и нам, как детям Божия, знамо слушать волю писания, как слепому калику слушать слов поводыря его зрячего.

- Ясно… - только и проворчал Ивашка.

- Иди с миром. – батюшка перекрестил его и сразу перешел к кому-то еще.

Вот уже все подошли к храму и батюшка, как радушный хозяин стал зазывать народ на молебен: кого под локоток заденет легко, кого словом пригласит – все чинно и благочестиво потянулись ко входу и только Ивашка стоял неподвижно, будто ждал чего.

- Ванятка, пошли! – окликнула его мать и в то же мгновение холодная капля упала ему на лоб. Ивашка вскинул голову – небо темнело на глазах, поднялся ветер и вдарил первый раскатистый удар грома. Ивашка замер на секунду, смотря за тем, как до того неторопливый народ спешно кинулся в часовню, и отчаянно громко закричал:

- Я докажу! Смотрите! – некоторые остановились, оглянулись. Ивашка закричал еще громче:

- Молнии не от бога, они сами – САМИ!

Уже никто не торопился ко входу, все замерли под широким козырьком часовни и смотрели на щуплую фигуру мальчика в размывах шального ливня.

Ивашка набрал в грудь побольше воздуха, собрал всю свою решимость в кулак и, испуганно уставившись в небо, завопил:

- Господь дурак! – вспышка молнии прочертила ломанную линию до леса за часовней. Кто-то из толпы крикнул:

- Ты что, сдурел, малый?! Чего творишь то!

- Бог охламон, олух! Тварь он! – Ивашка уже радостно прыгал под дождем, все больше и яростнее осыпая Господа хулой. – Где он Господь этот? Где длань его карающая!

- Окстись! – закричал батюшка.

- Нет его в молниях, Бога вашего! Нет Бога! – отчаянно выкрикнул Ивашка. Батюшка ничего не сказал, развернулся и вошел в черный зев входа, следом за ним потянулись и остальные. На крыльце остались лишь мать с отцом. Мать обняла широкую фигуру отца и ее плечи тихонько вздрагивали. Ивашка, радостно шлепая по лужам босыми пятками, подбежал к родителям.

- Верите, теперь то вы мне верите!

Отец погладил мать широкой ладонью и медленно, словно мешки ворочал, сказал:

- Уходи…

- Домой? – не понял Ивашка.

- Вообще уходи… - отец приобнял мать и они вошли в часовню, двери закрылись и остался только мальчик – один мальчик под хлесткими струями дождя перед запертой часовней.