Пес сидел на холме со скучающим видом. Его хозяева уехали еще ранним утром, оставив своему старому, очень старому, любимцу тарелку супа и блюдце холодной воды.
Да, пес Хома был стар: его глаза уже выцвели, стали белесыми от времени, шерсть выпадала клоками, нос почти не ощущал запахов, да и вообще... Хома умирал...
Каждый день, бредя медленной, прихрамывающей походкой, он появлялся на светлой кухне и начинал есть, есть и думать, - Сколько еще жить?
Пса мучили боли, лапы при ходьбе тряслись и иногда казалось, что стоит только опустить одну из них на пол, как та подвернется и он рухнет всей своей болящей тушей на пол. По ночам он не мог спать от ноющей боли во всем чем он был. Даже самая простая вещь - виляние хвостом, отдавалось в его позвоночники спазматическими приступами, поэтому он сначала всегда пытался сесть, а уж потом радостно приветствовать хозяина короткими рывками своего куцего хвоста.
Бездушно игрушку швыряли о стену,
Ведь все равно ее мягкому телу.
Безжалостно сердце кольнули иглою
Будто оно было черствое к боли.
Шрамы и раны остались на ней
От девственных ручек злобных детей.
Ни свободы, ни воли, ни капли покоя –
Однозвучные дни, набитые болью.
Пламенем спичек шерсть выжигали,
Ногтями упорно глаза выдирали,
Били наотмашь в глубоком отчаяние…
Но обнимали под чувством печали…
Вчера излил себя в стихах
Один посредственный поэт.
На общих чтеньях простака
Смешали с прахом давних лет.
Едва ли стоя на ногах
Он прочитал свой стих. И вслед,
Почти не веря, услыхал
Оваций громовой букет.
"Учился, видно, ты в веках:
Отчетлив классицизма след", -
Лениво, на ногу нога,
Делился мудростью эстет. -
Мимо губ и бокалов льется вино,
Разбиваясь о землю, о сеточку трещин,
Красною вспышкой, словно любовь,
Взорвется огнем и застынет, как плесень.
Ветер с океана замолкнет у рифов,
На жесткий песок обрушив волну,
Она разобьется, отчаянно крикнув
Последнюю песню моря свою.
На серой скале, на краю берегов,
Изящный дворец запер людей
В реках вина, веренице балов
И душ, так похожих на бледных теней.
Равнина была идеальной ровно на столько, на сколько она вообще могла быть такой. С этим утверждением можно поспорить, но мало кто стал бы этот делать, потому что эта равнина была всем равнинам равнина. Это было абсолютно ровное пространство без конца и начала, оно могло посостязаться в ровности даже с пересохшими солеными озерами, если бы такое идиотское соревнование существовало. Все ее пространство было заботливо посыпано темно серой пылью и кое-где мелкими камнями.
Ровно посередине этого сомнительного великолепия сидел человек и звали его Вайс Абрахам Фаренгейт, наверное любой на его месте сменил бы имя да и фамилию, а лучше убрал бы все это нагромождение слов и взял бы себе что ни будь более консервативное и менее дурацкое но у Вайса Абрахама Фаренгейта были причины не делать этого. Во первых это звучало очень экзотично, во вторых он никогда не называл своего полного имени при первом знакомстве, вместо этого он просто представлялся Абрахамом, этого было вполне достаточно и производило на нового знакомого впечатление, по крайней мере, так ему казалось, ну и в третьих, когда он представлялся как Фаренгейт, это, по его мнению, должно было вызывать у собеседника почти мистический трепет, ну а Вайс было просто довеском, с которым вполне можно было примириться. Так или иначе, а он сидел посередине серой бесконечности на сером валуне, который непонятно как там оказался и вызвал у Абрахама бурное удивление, когда впервые попался ему на глаза.
