1937-22-IV. Киев.

Дорогой друг Всеволод, здравствуй.

Не могу прежде чем писать тебе о своей работе, не выразить своего гнева в адрес банды пидсудних11. Писатели говорят - вот когда-то будет тема ... К чертовой матери эту тему! Потравить бы их собственными же бактериями сапа и свиной чумы, и пусть они умрут и будут забыты, и не останется пусть и следа на земле.

А чем дальше, тем больше вспоминаю тебя, наши разговоры. Я иногда думал, признаюсь, что ты порой сгущает краски через свой темперамент бойца. Теперь я вижу, что ты не преувеличивал. Война, страшная, которую трудно даже представить, на которой столкнется человечество, близка. Она уже началась. Перед ней меркнут все исторические аналоги, как старые выцветшие олиографийкы, и ее ужасающем масштаба, очевидно, соответствуют и ужасающие раковые наросты на человеческом сообществе, в человеческой душе. От чтения показаний подсудимых меня тошнит в самом прямом смысле этого слова и кружится голова, как в госпитале, когда видишь какую-нибудь отвратительную хирургическую операцию.

Как готовиться к началу войны с моей аортой (мне уже снова тяжело ходить)? Только словом и экраном. Правда? Но все же жаль, что я так постарел и не могу быть таким универсальным, как ты.

Опять не хватает немножко зимы, волк ее знаешь. Кстати, о волков. На днях под Черниговом волки съели женщину, а вчера две мои милиционеры едва спаслись от волков. Они везли из леса дрова, пришлось отсечь постромки и бежать верхом. Вот привязать бы здесь Рикова12 к дереву веревкой, пусть поричав на них. Впрочем, не стоит. Вдруг пронюхают, узнают и подружится.

Сейчас я много думаю и работаю над литературным сценарием. В свете новых событий, а также и времени в целом я вносил множество различных изменений и, главное, дополнений, расширений, углублений, касающихся и лично Щорса, и народа, и отдельных образов, и лирических, и философских, и исторических мотивов. Я сейчас уверен уже в том, что это не только не разрушит повесть, которая тебе так нравится, а сделает ее намного много лучше.

Мне хочется вложить в нее все лучшее, что есть во мне самом, и положить перед народом вещь прочную и достойную его труда и гордости. Я хочу, чтобы во многих чубатых черниговских ребят богунцев димилися не только лошади на морозе, но и собственные ноздри и губы и не от мороза, а от внутреннего огня, что выжигает героям дорогу в бессмертие. Потерпи немного, друг.

Спасибо тебе, но потерпи немножко.

А я напишу тебе и как слышали люди, [...] тужили вдовы, как несли ребята труд и страх бога и принимали смерть, как сражался на Пасху у церкви в священный момент и как свечи в небо освещали гневные степи. Как складывались песни народные, как бил комроты Нещадименко офицера по голове бюстом Станислава Понятовского. И о Наливайко, и о Вишневецкого, и о богатства нашей плодородной щедрой Украины, о ее красоте и о богатстве народов.

Как жаль, что я один. Одинокий. Это не в моей натуре. Это мне мешает. Знаешь, Всеволод, я ужасно жалею, что живу не в Москве. Я там был продуктивным. Я как-то не прижился на Украине. Мне порой кажется, что я здесь и не нужен никому. Возможно, после фильма я пищу снова, год хотя бы в Москве, если, конечно, события не спланируют нашу жизнь по-другому.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11